Воскресенье, 19.11.2017, 17:00
Приветствую Вас Гость | RSS

ЖИВАЯ ЛИТЕРАТУРА

Каталог файлов

Главная » Файлы » Мои файлы

Стихотворения участника номер 23
15.04.2015, 20:21

КАКАО
Еще переполнены в доме подвалы.
Так трудно с жильем.
Нет часто угла, а квартир и подавно,
Но все же живем.

На столике — бирка, на тумбочке — штемпель.
Шкаф с номером «100».
Фанерные стены, обои и мебель —
Казенное всё.

На кухне толкутся двенадцать хозяек.
Объявлен заем.
В палатке торгуют одними гвоздями,
А все же живем.

Еще только-только убрали развалку
(Расчеты с войной),
И в чайник не жменями сыплют заварку —
Щепоткой сухой.

Дурит карачун — электричкам попутчик,
Балует ножом.
Ближайшая цель — дотянуть до получки,
А все же живем.

Мальчишки на лед на салазках съезжают,
Теплеет река,
И трещины мартовский лед покрывают,
Как сеть паука.

Пошел по воде тихоходный «трамвайчик»,
Он первый у нас.
А дворники в спину пореже таращат
Наметанный глаз.

Уже говорит комендант по-татарски
Кассирше жене,
Что стали скупее жильцы на подарки,
Что жить тяжелей...

На черном диване ворочает тело,
Сопит под пальто.
Упруго, бывало, пружина скрипела,
А нынче не то...

Из дворика тянет кислятиной, щами —
Объедками дня.
Там кошки строптивые роются, тщаньем
Друг друга дразня.

И вдруг

Возденут усы,
Как будто бы невидаль в доме какая...
А это в носы
Потек им щекочущий запах какао.

Его не узреть.
Ползет он невидимой тоненькой дымкой,
И можно вертеть
Всю ночь головами в борьбе с невидимкой.

Какао в Москве —
Весенней, холодной, оборванной, босой —
На реденький сквер
Вливается песенкой сладкоголосой.

Откуда оно?
Бог весть из каких птицерайских бразилий —
На мутное дно
Кривых переулков голодной России!

Когда на ладонь
Мне выполз химический червь карандашный,
И косо, как конь,
Сморгнул весовщик, пачку гречи продавший,

Когда за спиной
Давилась толпа, напирая и ширясь,
Из пачки худой
Гречишные зернышки шустро крошились,

Как тяжко пыхтя,
И словно медовые выпятив губы,
Кондитер «Октябрь»
Продул прокопчено-кирпичные трубы.

Фабричный сигнал
Над крышами зычно гудит, как октава,
И тянется к нам
Упругая, стойкая струйка какао...

С аванса домой
Сосед возвращается, молча качаясь.
У двери входной
Роняет ключи и воюет с ключами.

Песок на локтях,
Как жук, золотая на кепке кокарда.
А «Красный Октябрь»,
Клубясь, обдает нас дыханьем какао.

ОКА

Наташе
Речной волны песчаный шорох,
Оки просторный поворот,
И над водой ворон тяжелых
Горластый, бреющий полет.

Прошелестит в стволах отвесных
Упругий ветер, уходя,
И тянет стая в клювах тесных
Косую кисею дождя.

Она ложится складкой первой
Нам сверху на плечи с тобой,
И хорошо под этой серой,
Под этой старой кисеей.

Когда еще, в каком столетье
Нам возвратят счастливый час,
Чтобы вот так могли смотреть мы
На все, что связывает нас –

На поворот Оки широкий,
Теченья темную струю
И на спадающую в ноги
Дождя сырую кисею…

ГЕНИЙ МЕСТА

Обычная вещь – потрясенья судьбы для всех,привыкающих к ним.
У Гения места неслышный полет,и путь его неуловим.

Он свяжет балтийский закат и рассвет, он с ночью сольется дневной,
И будет у серых гранитов кружить, снижаясь над самой Невой.

Трещат барабаны. Качается дым. Уключины трутся,скрипя.
Он души прохожих пронижет собой, в их сердце оставит себя.

Был некогда город такой – Петербург, поднесь его шпили видны,
Но смыло несчастных его горожан приливом осенней волны.

Был некогда город такой – Ленинград. Он тоже сумел устоять.
Но смыло несчастных его горожан волной, обратившейся вспять.

И если теперь мы по тем же торцам пройдем Петербургом Вторым,
То место увидим, а Гения – нет: он смертен и неповторим.

Живет он не только в замшелых камнях, в клубящемся сумраке ниш,
Но в душах исчезнувших тех горожан, а их-то и не повторишь.

Какие пришельцы в каких пришлецах его воскресить бы смогли,
Покуда встревоженной пены морской теснятся «барашки» вдали?

САН-МИКЕЛЕ

Памяти Иосифа Бродского
В идеальном порядке, где бы я ни ходил,
Аккуратные грядки легендарных могил.
Адмиралы-счастливцы, я покой ваш храню.
Хорошо ли вам спится в вашем отчем краю?

Кредиторы, пройдохи, дамы сердца, певцы.
Богатейшей эпохи золотые творцы.
В гуще прошлого века, в ленинградские дни
Было сказано веско средь людской толкотни:

Ни страны, ни погоста
Не хочу выбирать.
На Васильевский остров
Я приду умирать.

К вам, купцы и банкиры, как попал буквоед,
Перл космической лиры, своенравный поэт?
Да еще из России…Что, – ответьте на раз, –
Морозини, Россини, потерял он у вас?

В кипе тысяч е#гостроф есть на этой печать:
На Васильевский остров
Я приду умирать.

Это было б красивым завершеньем судьбы:
К волнам Балтики, к ивам, на родные гробы.
Снисхожденье – заблудшим. Всепрощенье – врагам.
Уважение – лучшим. Всем сестрам по серьгам…

Где Венеция-Север? Где Венеция-Юг?
Как заклинило реверс наших встреч и разлук!
Есть балтийские воды, черно-белый покров.
Есть дыханье свободы –Адриатики зов.

Между ними не версты – между ними века.
Тот, чьи очи отверсты, знает наверняка
И меняет свой выбор: и погост и страну –
На Венецию-рыбу, на волну зелену.

Здесь, в последней постели под опавшей листвой,
Островок Сан-Микеле, чужестранца укрой.
Не отринь пилигрима. Что он смял голенищ –
Мимо Родины, мимо дорогих пепелищ!

Не ищи лжепророка в том, чье сердце, плеща,
Износилось до срока у Отчизны в клещах.
Не венками обвитый – под пинками суда
С не прощенной обидой он ушел навсегда.

Говорящих фамилий приумноженный сонм –
Бродит тень его или погружается в сон
В первом – дантова ада – самом легком кругу,
Где как будто не надо быть у Неба в долгу.

Голос там на пол тона ниже, чем на земле.
Как в саду у Платона, там туманы к зиме.
Этих сумерек дымка не доступна живым.
Имярек-невидимка, мир смятеньям твоим.

ВЕНЕЦИЯ

Я знаю, в этом городе должны
Жить только те единственные тени,
Чьи дни при жизни были сочтены,
Как в воду уходящие ступени,
Где серая когорта январей,
Лагуны ветром от моря гонимых,
Проходит, как цепочка фонарей,
По низким берегам неисцелимых.

Что делать мне под хмурою стеной
С моей веселой памятью о солнце?
Одиннадцать столетий за спиной
Блестят, как крошки золота на донце.
Ночной прилив поднимет до плеча
Морских огней мерцающие бусы,
А в полдень ниспадает, как парча,
Стоячий плеск воды зелено русой.

О, праздник света, пестрый карнавал,
Смешенье красок, шум, столпотворенье!
Большой канал похож на интеграл,
Изображенный в третий день творенья,
Изборожденный стрелами гондол,
В которых мавр везет гостей из Гавра,
А догаресса, приподняв подол,
Уже ступает на борт«Буцентавра». [1]

Завалены товарами мосты,
Запружены игрушечные пьяцца [2],
И чайками разубраны кресты
Под звон колоколов и смех паяца.
Венеция – подобье райских кущ,
Они, и вечны и неугомонны,
Так почему охватывает плющ
Укутанные бархатом колонны?

Зияют окна черные кругом.
С кем город-призрак борется в тумане?
Кто и когда с кормы косым веслом
Захлопнет ставни на дворце Гримани?
Еще не вся искуплена вина,
Еще не все оплаканы потери.
Зачем же бирюзовая волна
Стеклянные оплескивает двери?

Смелее, Адриатика, входи
В свой ветхий дом, в забытые покои
И хороводы зыбкие води,
Покачивая белые левкои.
Теперь я не забуду твой напев,
Над площадью гнедых коней квадригу
До той поры, пока крылатый лев
Не дочитает мраморную книгу.

 


[1] Корабль
дожа, итал.

[2] Площади, итал.

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ИИСУСУ

 

Ветер перышки ерошит,

забираясь под крыло.

Спи, мой мальчик, спи, хороший,

спи, пока не рассвело.

По пшенице в карауле

ходит-бродит кот-шатун,

он следит, чтоб все уснули,

и в усы шипит, шептун.                       

Кач-кач, кач-кач,               

кот ругач, как жук-рогач.

 

Звезд просыпался горошек

на притихшее село.                

Спи, малыш, усни, хороший,

спи, пока не рассвело.

Завтра будет день отрадный,

он развеет сладкий сон,

а тебе соткет нарядный

белый к празднику хитон —

кач-кач, кач-кач —

паучок — проворный ткач.

 

Колыбелька — лодка в Божий

мир, рука моя — весло.

Спи, мой мальчик, спи, хороший,

спи, пока не рассвело.

         Спи, пока не народился

Вестник солнца – скарабей.

         Спи, пока не снарядился

До назначенных скорбей.    

Кач-кач, кач-кач,

ночь вокруг черней, чем грач.

 

От ступней и до ладошек

зацелованный светло,

спи, малыш, усни, хороший,

спи, пока не рассвело.

Подберет заря-тихоня

златокудрые власы

и унижет край хитона

чистым бисером росы.

Кач-кач, кач-кач,

спи, пока молчит трубач,

и не мчатся кони вскачь по степи…

Спи.

 

 

КАК МЕНЯЕТСЯ НЕБО ЗАКАТА

 

Как меняется небо заката.

Облака обращаются в дым,

Но не мчатся без цели куда-то,

А проходят одно за одним.

Для чего им теперь торопиться?

День и так уплывает из рук,

И закат, как огромная птица,

Обнимает всю землю вокруг.

 

Вот и сломаны алые крылья,

Но напрасно над ним не злословь.

В этой нежности столько бессилья,

Что похожа она на любовь –

Двух сердец молчаливое пенье,

Затаенное в самой дали

И хранимое, словно спасенье,

Под изменчивым небом земли.

 

ПЕТУШОК

(1 мая 1952 года)

 

               Заревой Петух, птенец рукотворных раев –

                    Самый сладкий леденец красных Первомаев!

                    Нес тебя я, как флажок, в гуще демонстрантов,

                         И скользили из-под ног тени транспарантов.                                                                                                              

               Ты, не пряча круглых глаз, видел изумленно

               Всей Москвы кумач-окрас. Смех, цветы, знамена.

               Милицейских лошадей гулкие подковки.

               Остановки. Тьма людей. А на «Маяковке»

                    Как – ударил баянист по сипатым кнопкам!

                    Пробежал их сверху вниз и прижал всем скопом.

                    На плече тряхнув бушлат, – бескозырку в слякоть! –

                    Баба «Барыней» пошла орденами звякать.

                    Веселиться дан зарок. Выбились кудряшки,

                    Съехал на бок козырек летчицкой фуражки.

                     -   Сыпь, Семенна, топочи, не жалей колодку,

                    Малахольных поучи рассыпать чечетку!

                  У меня шесток в руке. Врать не станет птица:

                       Ликованью на шестке не с чем и сравниться.                        

                       Сласть послевоенных лет – Петушок мой липкий!

                  В треск потертых кинолент влился дождик хлипкий.                                                                     

                       Пленка рваная, куда? Захрустела: «Склейте!..»

                       Как чернильная звезда прыгает на ленте!

                       Перфорация скрипит. Мы ее поборем.

                       Демонстрация кипит разливанным морем.

                       И во сне ли, наяву – в сердце панорамы

                       Красной площадью плыву на плечах у мамы.

                       В пятьдесят втором году над цветочной пеной                     

                       Подмигнул мне на беду лучший друг Вселенной.

                       Пролетели огоньки радости каленой

                       С Мавзолея до руки над Седьмой колонной.

                       Загорелся и упал Петушок от счастья.

                       Леденцовая крупа хрупнула на части.

                            Обернулся я, как мог, неостановимо:

                      -   Мама, мама, Петушок…                                                                                     

                      Люди – мимо, мимо.      

                       -   Мама, мама, Петушок!..

                       Руки, крики, топот.

                       Вот мой праздничный ожог – вот мой первый опыт.                                                                                                                  

                       Нас несет нахлёст волны, флагами алея,

                       Вдоль кладбищенской стены, мимо Мавзолея.

                       Как же мне тебя постичь, льющаяся лава?

                       Как перекричать твой клич:

                       «Слава! Слава! Слава!» –

                       Если сам я – голос твой, той химеры рая,

                       Что свисала над рекой, по мостам сползая?                         

 

ТРОИЦА

 

Храм затрушен свежею травой,

Весь увит весенними цветами.

Кажется, что Иисус живой

С улицы вошёл сюда за нами.

Мы ещё не видим в темноте

Как стоит Он тихо за спиною,

Чуткою своею немотою

Прикасаясь к нашей немоте.

 

Солнечный, спустившись с хоров, луч

Тьму разнял и сделал пыль прозрачной.

Что он осветил, как альт, певуч,

В этой душной полночи чердачной?

Лика материнского овал?

Детство, проступающее в грёзах?         

Запах трав и дух сухих берёзок –

Троицы душистый сеновал.

 

ИСИХИЯ

 

Юность – говорливая стихия,

Я освободил твое жилье.

Здравствуй дочь покоя, Исихия,

Вольное молчание мое.

Все, что надо, сказано и спето.

Все, чем жил, переговорено.

Мне теперь на смену слова-света

Чуткое безмолвие дано.

 

Меньше малых, в миг почти случайный

Я узнал про то, как, Небо, ты

Каждого, кто причастился тайны,

Наделяло даром немоты.

Так благословенно и влюбленно

Шли волхвы к подножию холма.

Так творилась Троица Рублева,

Музыка Давидова псалма.

 

Затворю уста и – тише, тише –

В слух преображаюсь, не дыша,

Чтоб могла услышать голос свыше

И Ему покорствовать душа.

Лучшее из наших утешений –

Чистого безмолвия печать.

Слово – благо, но еще блаженней,

Преклонившись, слушать и молчать.

 

 

ЛИЛИЯ

 

Ты тоньше вольной линии, наверно,

Под тенями персидских долгих век.

Тебя ли гибкой лилии модерна

Не уподоблю в наш недужный век?

В иной стране, подкошенной в разбеге,

Омыла ночь песок косы речной.

Иных времен серебряные реки

Баюкали тебя своей волной.

 

Быть может, ты, и вправду, не отсюда,

И к нам тебя случайно занесло.

Дорожки лунной легкая остуда

Похолодила влажное чело.

Река от неба стала черно-синей,

И жаркая пронизывает дрожь,

Когда, скользя среди прибрежных лилий,

На голос мой по заводи плывешь.

 

 

ПЬЯЦЕТТА [1]

Что может быть уютней, чем пьяцетта?

На площадь опущу, как из ларца,

Придерживая кончиком пинцета,

Собор и три игрушечных дворца.

Зажгутся в окнах алые бумажки.

К дверям придет, сверкая сбруей, конь.

И маска вырвет поцелуй у маски,

Прижав перчаткой белую ладонь.

 

Февральский вечер плоским звоном лютни

Тебя окликнет коротко: «Постой!..»

Вновь невидимки затевают плутни

На полутемной площади пустой.

А в глубине погасшего собора,

Где лишь ночник рубиновый горит,

На шалости их смотрит без укора

Тот, кто в конце времен заговорит.

 

Ну, а пока, узорную манжету

Из бархатного выпростав плаща,

Возьми, как первообраз розы, эту

Живую жизнь без долгих рифм на «ща»,

И прикоснувшись теплыми губами

К изогнутым, что чаша, лепесткам,

Тому, кто неотлучно вместе с нами,

Воздай хвалу, как я ее воздам.

 

ГОНДОЛЬЕР

 

Лакированный лоск чернокожей гондолы.

Красных кресел качнувшийся строй…

Все «коньки» по бортам к отправленью готовы.

Время сумерек. Скоро шестой.

 

В полосатой футболке, наверное, маркой,

В шляпе с лентой, к воде под углом

Ты с покатой кормы, наклоняясь под аркой,

Длинноруким вращаешь веслом.

 

Среди пегих ущелий кирпичного сада,

Тусклых окон, похожих на клей,

Ты скользишь, и вода шевелится усато

Прямо под носом лодки твоей.

 

Живописных дремот византийская сирость

Столько зим эти стены пасла!

Да еще тишины застоявшейся сырость.

Да трава, что свисала с весла.

 

Невозможно тут клавиш бренчанье от скуки,

Барабан – вышибаемый клин.

Здесь уместны едва различимые звуки

Уплывающих вдаль мандолин.

 

 

Я не брошу в канал корабельного лота.

Здесь иная живет глубина.

Отошедших столетий дрожащая нота

В лабиринты руин вплетена.

 

Гондольер не спешит, потому что недвижны

Здесь эпохи – не то что вода.

Украшенье фронтонов – парадные ниши

Никогда не заглянут сюда.

 

Остров – в книге морей одинокое слово,

А над ним дни и ночи туман.

Осмотрительность, может быть, прежде другого

Есть в характере островитян.

 

Аккуратно проплыть мимо каменной кладки

Под моста изогнувшийся свод.

Наши помыслы долги, а плаванья кратки.

Не длинней полосы этих вод.

 

И когда в поворот, что назначен судьбою,

Впишет нас водяная тропа,

Ты исполнишь, от стен оттолкнувшись стопою,

Островной осторожности па.

 

* * *

Не церковкой бедною

При скупом огне –

Я крещен Победою,

Вспыхнувшей в окне.

 

Полюби раскованность

Детства моего,

Красный дом с драконами

В стиле арт ново,

 

Лестницу и грозный

Взлет ее перил.

Дух великой крестной

Надо мной парил,

 

Зажигал оранжевым

Светом этажи,

Душу завораживал,

Лился в витражи.

          ______

Побродил я по свету

И пришел назад –

А на стеклах отсветы

До сих пор дрожат.

 

АЛФАВИТ

Сколько звонких и глухих,

Сколько радостных и грустных

Утешительниц моих

Бескорыстных, безыскусных.

 

Не могу прожить и дня

Без ликующих, скорбящих,

Цыкающих на меня,

И свистящих и шипящих.

 

Нет, не зря нарезан винт

Лестницы, по чьим перилам

С Неба спущен алфавит

В дар Мефодию с Кириллом,

 

Населенный синевой,

Ослепительный, как детство,

Унаследованный мной,

Оставляемый в наследство.

[1] Маленькая площадь

 

 

 

Категория: Мои файлы | Добавил: stogarov
Просмотров: 407 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
На сайте:
Форма входа
Категории раздела
Поиск
Наш опрос
Имеет ли смысл премия без материального эквивалента

Всего ответов: 125
Друзья Gufo

Банерная сеть "ГФ"
Друзья Gufo

Банерная сеть "ГФ"
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0