Понедельник, 24.07.2017, 01:28
Приветствую Вас Гость | RSS

ЖИВАЯ ЛИТЕРАТУРА

Каталог файлов

Главная » Файлы » Мои файлы

Проза участника 4
13.04.2013, 21:00
32 письма себе.

Вместо предисловия.

История этих писем началась с рождения одного человека.
Немного окрепнув и научившись говорить, он тут же начал задавать вопросы: «А как то?», «А как это?», «А почему если не так, то так?». И, как чаще всего бывает в таком возрасте, получал засюсюканные до омерзения ответы.
Чуть позже он совершил гораздо более существенный прорыв – научился писать. Первое время все, что ему удавалось запечатлеть на бумаге, не выходило за рамки тетради чистописания.
Третьим подвигом этого человека стало открытие воображения. Разумеется, у каждого из нас оно в полной мере присутствует с рождения. Но именно овладеть секретом его активации, раскрытия и осознать весь ресурс – это дело действительно отчаянных и великих.
Однако главным толчком к появлению этих писем стали вовсе не приобретенные такими стараниями навыки. Главным, фатальным событием в жизни автора этих странных беллетристических заметок, стала первая попытка осмыслить себя.
Ступив на этот бесконечный путь, он начал писать себе письма. В разные годы, в разном настроении и на совершенно разные темы. Его тревожило многое, и именно поэтому он не позволял себе думать обо всем.
Обладая достаточно скверной памятью, он все-таки умудрился сохранить в своей истории какие-то временные связи, выстраивая уникальную по достоверности картину мироощущения.
Правда, иногда он настолько пугался, что надолго бросал писать. Но никогда не бросал окончательно, и через какое-то время вновь возвращался к себе.
Так, собственно, и возникли, случайно и безотносительно, эти письма.

18.09.2012, Ирвин Грим.

Письмо 1-е, написанное на рассвете за низким столом в гостиной.

Здравствуй, я.
Как-то непривычно обращаться к самому себе. Раньше я думал, что такие инсинуации – явный признак активно прогрессирующей шизофрении. Это может называться по-разному: дискретность сознания или, например, dissociative identity disorder.
Так интересно складывается аббревиатура – D.I.D. Это значит, что когда-то я что-то did, а сейчас это меня расчленяет. Вот с этим я не буду спорить. Бездеятельный человек никогда с ума не сойдет.
Только путать лень и бездеятельность не надо. Человек бездеятельный, он у себя один. Ему не надо ни перед кем отчитываться. Он никогда не идет в связке
Начинаю думать, что этим и вызвана кричащая асоциальность бездельников. Зачем им, n-ным, еще какие-то посторонние личности, да притом крайне скупые и требовательные, мелкие, как крошка в кошачьем сортире?
К моему глубокому разочарованию, это были всего лишь догадки, призванные поднять мое самомнение. Я всегда относился к психически больным людям с уважением и даже где-то завидовал. Наверное, втайне все так делают. Еще бы! Такой человек воплощает в себе все чаяния чисто человеческого стремления быть всем и ничем. Такого человека не назовешь дураком. Сколько чудных, раздробленных на бесчисленные «я» дервишей стали невольными жертвами своего стремления к гармонии и миропорядку. «Два или более» эго в одном человеке – это нормально.
Это признак того, что человек существует.
И привычка притворяться целостным картины не меняет.

Письмо 4-е, сорванное со стены.

Ты помнишь – было двадцать три дня в твоей жизни, которые ты не можешь забыть. Их было ровно двадцать три, и ты никогда о них не забудешь. Ах, ты не понимаешь, о чем я?
Двадцать три.
Каждую весну каждого года твоей жизни между началом и концом апреля.
Такие дни. Открывая глаза ты чувствовал, как тебя эфирным пузырем переворачивает, и ты смотришь на мир в окно. Весь день с рассвета до заката, и ночью – чувство надежды не покидает. Кровью заходящего солнца оно клянется, что останется навсегда с тобой. И больше никогда не будет этих страшных серых дней, забитого просьбами и безнадегой горла, мокрых ног и самоубийственного желания сводить счеты.
Сегодня не тот день.
Грязный мусоровоз режет безвольный утренний туман за окном. Утро сызнова не начинается, а вырастает из ночи. Ни капельки не страшно. Только в самой середине, между ребер, что-то клокочет и дергается. В голове пусто. В животе пусто. На сердце пусто.
Такая вот нежная предрассветная пустота, заполняемая случайными волнами накатывающих предчувствий. Можно сойти с ума, если к ним прислушиваться. Поэтому я давно не прислушиваюсь. Слушаю большие раковины, закрученные большой водой наподобие спирали.
Потом, когда наступит отлив, можно поскрестись по размытой гальке. Может, чего-нибудь нежданное на этот раз прибило к берегу. На этот необитаемом осторове так скучно без сюрпризов. Особенно если это что-то такое милое, терпкое, давно утерянное.
Если специально искать такое – никогда не найдешь.
Большая вода, омывающее сердце мира, может принести невесть откуда любой фрагмент твоего разбитого корабля. И нельзя упустить, потому что пропустив одну мелкую деталь, рискуешь застрять тут на веки вечные.
У дьявола в гостях.

Письмо 27-е, списанное со сна.

Внезапно открываются глаза, и обнаруживаешь себя где-то в пустыне. Совсем не жарко. Чувствуешь, что можешь идти. Идешь как будто бы по земле, и она начинает гореть. И ты горишь вместе с ней, и перед тобой картины – заходи, в какую пожелаешь! Переступаешь порог – и все оживает. Застывшие люди, предметы обстановки, даже погода за окном и, конечно же, часы.
Наливаешься злобой, помнишь, что это – кульминация. Но ничего не можешь уже поделать, и наблюдаешь, как все проваливает к черту в ад, и оттуда снова – огонь.
А потом, когда спадает жар, обнаруживаешь себя в пустоте. И ты – это та часть пустоты, которая и есть «вещь в себе», фантастическое состояние материи, когда она настолько сама в себе, что если бы в эту пустоту что-то вдруг проникло – оно было бы тут же деформировано и растворено в тебе.
Факты волнуют меньше всего – они никуда не денутся, когда нужно будет достичь апогея. Они кормят ненависть – и в этом их самая важная функция. Пусть слабодушные и безумные думают, что факт – вещь упрямая. Я же говорю, что факт – топливо крейсера ненависти.
Ну, конечно! А потом ты оказываешься внутри, и ни от чего не зависишь. Тебе бы взорвать все снова, чтобы безо всяких следов всего вдруг снова не стало.
А они говорят о чайниках и квашеной капусте.
А ты о смерти и черном свете.
И вот когда снова слышишь эти позывы, когда натягивается самая слабая сердечная струна, ты уже готов к тому, что скоро снова будет жарко. Потом пусто. Холодно. Зло.

Письмо 6-е, как впечатление об истерике.

Я терпел! Тысячи раз и поводов – и я терпел!
Терпел до самого конца. И вот теперь – я – где я? Кто поможет мне, когда мой дом рухнет на меня? Кто будет целовать меня, когда я буду требовать продажной любви? Кто будет рядом, когда я решу, что с меня достаточно терпения?
Я слишком долго был по ту сторону, терпел. Ждал, когда придет время. Оно все не приходило, я все ждал, а терпение иссякало. Струилось оно по моим жилам как антифриз, подмораживая сердце изнутри. Кто сказал вам, что любовь милосердна? Досужая клевета ленивых матрон и глупых, напыщенных девиц. Любовь приносить только разорванные простыни и грязный умывальник, и больше ничего.
Грязный дом, плохие чувства и выброшенные в окно воспоминания.
И прекрасные облака.
Потом, наверное, будет рай. Да, сущий рай для тех, о ком ни полбуквы не сохранится в прожитой ими жизни. Прожитой – вместе, разорванной – вместе.
А я больше не могу терпеть. Я буду взрываться, и взрывать – поджигать, опаливать, но жалеть – никогда!

Письмо 21-е, вычитанное в библиотеке.

Некоторые снобы думают, что саморазрушение – это скверное и тупиковое занятие. Вроде того, что оно ведет к деградации. Или что-нибудь в этом роде – длинное, ужасное и непременно с плохим концом. Но что знают они о саморазрушении? О его мотивах? О его этике?
Этика саморазрушения – очень важный элемент в процессе, без осознания которого его успешность подвергается сомнению. Невозможно успешно уничтожить себя, не соблюдая принципы и не разделяя идеалы этики саморазрушения.
Она не имеет ничего общего ни с гуманистической, ни с авторитарной этикой. Как и с этикой вообще.
Она имеет общее с теми, кто ее практикует. А не с теми, кто о ней пишет. Вдохновляется ей. Или переводит ее на удобопонятный язык.
Саморазрушение – ответственный и обдуманный шаг. Это не сливки пубертата и не маниакальное расстройство. Это осознанное решение. Как, например, решение о создании семьи. Все относятся к этому серьезно и не объявляют это дурным тоном.
Саморазрушение сложнее всех социальных механизмов и систем. Потому что касается непосредственно личности, которая взбаламутилась из-за собственной неважности. И которой вдруг возжелалось прояснить, чего стоит время и мы сами, не скатываясь до позорной условности всего на свете.
В первую очередь, такой человек должен быть готов к тому, что его никто не воспримет всерьез. Во вторую – к тому, что его никто не одобрит. И, наконец, в третью – к тому, что он будет ненавидеть себя.
Казалось бы, кто вообще тогда согласится заниматься со всех сторон дурацким занятием?
Но мы, сами того не замечая, живем в пустоте!
Религия устарела, ее авторитет меркнет в глазах современного человека. Принципы масонства, революционеров и коммунистов – тоже. Как оказалось, всеобщее мировое братство и счастье пролегает через такое количество братской же крови, братских кишок, фекалий и содомии, что радость в конце пути представляется спорной.
У современного человека вообще не остается приданных ориентиров. Система координат принимается «условно», условно меняется, сужается, кривится и самоповторяется. Никто не в силах взглянуть на себя со стороны. На это не способен ни один человек. Фокус тут в другом: если кто и был бы способен, смотреть все равно не на что.
Пассивная, осведомленная и принятая во внимание каловая масса с россыпью чужих и перезревших мыслей, топких и пустых афоризмов, приглушенным сердцебиением и уверенностью в том, что ничего на самом деле не существует. Есть только представление. Есть миф. А реальности – нет.

Письмо 3-е, абзацами собранное по полу.

Знаешь что, друг? Ты меня раздражаешь. Давно уже раздражаешь. Храпи, ешь сопли, чеши жопу и нюхай носки, не мой посуду, воняй куревом, запирайся на ночь, клянчи деньги, теряй телефоны и блюй с перепою. Ты был бы святым в моих глазах.
А ты ведешь себя непозволительно, нехорошо. Как говно в стиральной машине. Уже испачкал все, брызги летят на ванную и ящик для грязного белья. А тебе все мало.
Одноуровневые идеи, напластованные на твой мозг, мешают пробиться туда хоть чему-то по-настоящему важному. Черепашья возня вокруг намерения что-то поменять или стать лучше превращается в противную и вязкую мешанину из костей, сахара и подворованных утверждений.
Тебе подарить лупу? Или, может быть, какую-нибудь развивающую игрушку? Ножницы? Как ты собираешься разрывать эти непередаваемо унылые округлости мыслей? Они потом выпадают градом, потому что сами по себе мелкие, градом под ноги. А мы с тобой их месим в грязь, потом в эту грязь втыкаем штандарт нашего героического легиона. Поем какой-нибудь новый хвалебный гимн намерениям, и снова бежим штрафной круг по арене каких-то Колизеев.
Ну что, не надоело?
Будь ты наркоманом, проституткой, профессором или все сразу – ну чего, чего ты хочешь? Твое намерение давно выросло больше, чем культивируемые средой твоего унылого влачения гениталии. Огромный фаллос возвышается над смятыми и разбросанными хорошими идеями.
Я вообще хотел говорить без гласных, чтобы тебе было труднее меня понимать: «Чт*, н* нр*в*тс*, х**с*с?».
Тебе не нравишься тот ты, который почему-то (естественно, ты не догадываешься, почему!) властвует над тобой последние годы. Очень громоздкий транспарант «сейчас я точно я понял, поэтому…» мешает тебе видеть трибуну, с которой вещает и возбужденно жестикулирует тот ты, который гордится засаленными воротниками всех своих рубашек.
А я-то всегда надеялся, что ты одумаешься. Перестанешь мерзить хотя бы самому себе. Но ты лихо отвинчиваешь очередную винную пробку, сверкаешь дурными рыбьими глазами и увеличиваешь свой позор гнусной покладистостью

Письмо 7-е, или песня об отцах.

Мой отец оказался человеком странным и даже порой ужасающим воображение. В первую очередь это ему удавалось благодаря виртуозному обыгрыванию моего взрослевшего сознания своими собственными околофилософскими издержками. Почему оказался? Я не знаю, каким он был.
Моя зрелость застала его в весьма плачевном состоянии духа. Чахоточная бравурность и какой-то болезненный диссонанс его маргинальной патетики и реального мира подсказывали мне, что у кого-то из нас двух имеется набор нерешенных жизненных проблем. Учитывая, что у меня их в ту пору было как у дурака фантиков, я пришел к логичному выводу – этот человек я.
Отец никогда не считал нужным наклониться ко мне так, чтобы он мог меня слышать. Он всегда предпочитал говорить. Говорить долго, мудро и навязчиво. За это я его как раз и не виню – сейчас мне легче переносить многие неприятные монологи кого-нибудь, с кем я не имею права дискутировать. Однако это вошло у него в привычку, и повод для очередного воспитательного пассажа рождался как чудо в цирке. Непринужденно и со знанием дела он любовно мял и уничтожал мои нелепые отговорки. От безысходности я вскоре начал огрызаться. Это только больше злило его, и он начинал не очень педагогично выкатывать глаза и повышать тон.
Несмотря на это, он был выдающимся учителем. Он избежал двух самых главных ошибок несовершенной воспитательной методы. Во-первых, он не рассказывал, а показывал. Во-вторых – не как надо делать, а как делать не надо.
Порой глубина мысли моего родителя реально превосходила необходимость ее выражения. Однако это его смущало в самую последнюю очередь. Как мне казалось в детстве, подмостки отцовского бытия населял довольно пестрый человеческий реквизит. Но это были лишь мои догадки. На самом деле, люди не «населяли», а «захламляли» жизнь моего аскетичного папаши. Благодаря его необъяснимой уверенности в беспримерной неполноценности окружающих он мог демонстрировать мне значения слова «мизантропия» в самом болезненном и наглядном виде.

Письмо 16-е, случайно записанное на диктофон.

Ты никогда не входила без стука, но всегда казалось, что врываешься, как ураган. Ты целовала меня в щеки, и от тебя пахло чем-то совсем сумасшедшим. Ты любила делать так, как любил делать я – и у нас была жизнь.
На кассете так мало места, чтобы выразить все, что накопилось за эту ночь. Как и за тысячи других ночей, прекрасных и свежих, теплых. Золотые блины, которое готовило нам утро, и крепкий кофе, который мы варили из наших тараканов.
В тебе всегда был какой-то шарм, всегда разный. Казалось, что ты играешь – но ты была так серьезна, что я умудрился это недооценить.
Потом все бились в истерике, а мы смеялись и радовались, что у нас все в порядке с чувством юмора.
Мы никогда не разлучались, и так было всегда.
У нас не было долгов и обид, но было чистое, зеленое поле, которое никогда не покрывалось багряной краской заката.
У нас была вера друг в друга, крепкая дружба и хмельная, залитая вином и слезами любовь.
Любовь к жизни.
Мы прилежно учились у нее и выучили все уроки на отлично.
Еще до того, как мы с тобой встретились, мы были обречены на удачное стечение обстоятельств. На пути друг к другу мы задержались надолго. Наверное, можно было приблизить момент нашей встречи.
Я пытался найти тебя, но не мог отличить желания от страхов. Я мерз в сквозных тоннелях и прибегал к помощи безразличных – чтобы только не помнить того времени, когда тебя не было рядом. Хотя ты была всегда.
Теперь я счастлив, а время не разделяется на «до» и «после». С тобой у нас есть все – прошлое не существует без будущего, а в этих пропорциях время не страшно.

Письмо 10-е, написанное про себя.

В моей голове происходит перетягивание одеяла. Сейчас этим занимается вечный, кажется, дуэт Злого мальчика и Взрослого. Взрослый держит верх, он теперь сильнее. Злой мальчик уже проиграл, но еще не знает об этом.
Со стороны за борьбой наблюдает Одинокий ребенок. Он уже не выражает никакого интереса к деструктивному и капризному поведению. Не пытается уверить меня в том, что весь мир меня предал. Одинокий ребенок увлечен чем-то. Вероятно, тем замечательным семейным альбомом фотографий, что я ему подарил. Он стал счастливым.
Злой мальчик пытается обидеть меня. Посеять в моей душе подозрения. Он говорит дурные слова и пытается выдать за правду только то, что может причинить мне боль. Взрослый уже устал бороться со всеми этими детьми, но он знает, что сдаваться нельзя. Я дал ему больше полномочий, чем всем остальным.
Даже больше, чем Рассерженному парню. Он всегда ошивается где-то неподалеку от этих склок, но на любые попытки перетянуть его на свою сторону отвечает радикальным отказом. Он доволен покоем, ему больше не хочется видеть кровь отмщения на руках и простынях.
Созерцающий симпатизирует Взрослому. Потому что он бы тоже так мог, но ему все некогда. Он вечно сидит где-то посередине истины, и будоражат его лишь только красочные баталии в собственном воображении.
Злой мальчик устал, его пугает собственная злоба. Он просит Взрослого помочь. Обещает больше не говорить ему мерзких слов, не повторять обидных фраз, не лгать призраками, ассоциациями и образами.
Взрослый дает Злому мальчику мыло, полотенце и велит умыться.
Мальчик спрашивает, увидит ли он когда-нибудь маму.
Взрослый отвечает, что нет.

Письмо 13-е, приставшее ириской к зубам.

Мой милый друг, какая же все это невыносимая болотная муть. Ох, как же муторно! Ох, как же надоело!
Так часто одно и то же: будильник, а потом какая-то несвязная брань в слипшихся веках и совсем неслышные отголоски сна. И сюда протекает из внешнего мира, увлажняя и раскрывая веки, тягучая жижа.
От пробуждения и до возвращения в кровать весь мир видится симулякром, притворяясь ради самого себя тем, что он живет. И что вообще – есть.
Уже стараюсь, как только могу, чтобы где-нибудь свернуть по пути, и чтобы поменьше людей плелось навстречу, скованных своими маршрутами и заботами.
И чтобы не смотреть в эти рыбьи глаза, не видеть эти бычьи шеи и не испытывать на себе этих лисьих взглядов. Как в вольере с дикими тварями, сидя на голом бетонном полу – ждать, когда наступит обед и звери пойдут кормиться.
Только тогда, осторожно поднявшись и стараясь не шуметь, можно подойти к прутьям. Вдохнуть свежий воздух, выпустив затхлый от помета и пота животных смрад из легких. Улыбнуться майскому солнцу, распрямить руки и влюбиться в весну.
А потом, когда брызнет свисток, и звери вернутся в свои клетки, снова на холодный бетон, снова – не двигаться. Только следить, с испугом оглядываясь по сторонам – чтобы звери не подобрались сзади. Тогда ведь точно сожрут, и я не попаду ночью в кровать. Уже никогда не засну тем глубоким, гортанным сном, в котором я обычно вижу только лучшие свои стороны.
Звери устали, они ложатся спать. Ты осторожно выходишь из вольера и с радостным криком, на всех парах мчишься домой. Или просто – бежать, кричать, радоваться счастью! Снова живой, снова – свободный! Счастье, и майское солнце в голове, и свежий ветер, и ни одной твари вокруг!
Рабочий день закончен!

Письмо 9-е, сшитое из материнских платков.

Об одной женщине я никогда не имел полного впечатления. Эту женщину я начал любить гораздо раньше, чем узнал о ее существовании. Я говорю о моей маме. Этому я тоже должен был учиться самостоятельно – любить мать сильнее жизни. И понимать, почему именно она достойна этого, как никто другой.
Иногда по вечерам, когда я остаюсь один в своей комнате, я глушу свет и забираюсь с ногами на диван. Я-то, конечно, уже большой. Но тогда мне начинает казаться, что я маленький. И что мама рядом. Она сидит, молодая, румяная, с чудесными локонами и большими голубыми глазами. И рассказывает мне сказку про Одиссея или про Геракла. И гладит по голове. А я слушаю и молчу. Я молчу, потому что я не знаю, зачем вообще при маме разговаривать. Я чувствую ее так полно, что мне и вовсе не хочется ни о чем спрашивать. А она по одному моему взгляду или взлохмаченности волос понимает, о чем я горюю и какие со мной вчера приключились бедствия.
Если бы не материнская любовь к «недовоспитаннышу», оболганному воронами-весталками и брошенному самой жизнью на самопонимание, теперешнего меня наверняка не было бы ни в чьих снах.

Письмо 15-е, написанное тушью на макаронах.

Как будто вывалившийся из детства, оглядываешься по сторонам и понимаешь, что вряд ли примешь этот мир таким. Сразу же прорезаются клыки, наливаются глаза и вырастают когти.
Делаешь первый осознанный выбор – идти по жизни волком. Сначала приходится трудно, потому что привести внутреннее содержание в соответствие с внешним обликом не всегда удается. Экспериментируешь.
А она будет в это время вертеться где-то рядом и заниматься своим обычным бездельем. Делает вид, что не замечает, хотя первые капли вина преображают ее, и она уже вовсю расставляет на тебя капканы.
Эта игра увлекает, начинаются встречные взгляды и обезьяньи ужимки.
Потом ужимки перерастут в привязанность, а где-нибудь весной произойдет первый поцелуй.
И ты вообще-то даже не рассчитываешь на какое-то личное счастье. И уж точно не думаешь, что могло быть и лучше. Тебе главное быть хоть как-то.
Это будет продолжаться недолго, но всегда эмоционально. И даже пусть она не проронит не слезинки, ты многое поймешь из этих пустых глаз.
А потом будут обязательно какие-нибудь мелочи. Ей это кажется безумно романтичным, а тебе – непозволительным идиотизмом.
Она писала тушью на макаронах «люблю», радовалась ландышам и любила эспрессо. Всегда в эти моменты тянуло нах*яриться – просто так, чтобы не видеть себя в ее окружении.
А потом она мечется, придумывает какую-нибудь причину и чахнет на этот счет днями и ночами. Ты же даже не можешь взять в толк, чем в очередной раз обязан столь скупым ночным истерикам. И наутро она все забывает – и все сначала. Сначала думалось, что врала, и не может она не помнить.
Но она действительно все забывала.
И, конечно же, наплывающий со всех сторон смог драматичности, которая всегда претила. Какая может быть драматичность в порыве ветра, в капле, сорвавшейся в море? Никакой драмы – в лучшем случае, часть естественного процесса эволюции.
В худшем случае – случайность, также случайно переросшая в миф, который со временем растворится в водах вечности.
В очередной раз, куря на какой-нибудь остановке ночью, призадумаешься. А, собственно, зачем все это? Я же всегда могу уйти. Становится веселее и снова тянет нах*яриться – просто так, чтобы подтвердить статус заново приобретенной свободы.
И в конце, как всегда, нет даже намека на крещендо. Чаще всего просто короткий, но быстро взаимоотдаляющий разговор. Реже – алкоголь как ретранслятор моей воли.
Но практически всегда итог одинаков – у меня ни одного воспоминания из прожитых по ту сторону жизни месяцев. Я ничего не приобрел, но ведь ничто от меня и не ушло. Я полностью оправдан, одарен и обласкан зимним солнцем.
И я думаю о том, как приятно все-таки повзрослеть.

Письмо 23-е, или Миф о человеке.

Человека не существует. Есть полузвериная-полусоциальная ошибка эволюции. Развитая паразитическая форма. Человек по своему положению в природе отнюдь не царь животного мира. Он животное, извращенное социальными пересмешками.
Быть животным сейчас поощряемо и солидно. Функции растущего поколения должны сузиться до трех: сопотребляй, доразвлекайся, высмейся. Надо хавать модные книжки, надо перепукиваться форумными хохотушками, надо искать, над чем поржать, надо относиться к любому серьезному содержанию с возможно большей поверхностностью, надо смирять конструктивную инициативу. По-другому жизнь усложняется, становится скучной.
Требует выборов. Решений. Войн с самим собой. Войн без холостых зарядов.
Постоянной борьбы приоритетов.
Это не манифест, не призыв, не прокламация. Не трибунная муза и не листовочная кантата. Это факт саморазрушения, которое ведет только к одному.
К себе.
Лично каждого.
Разрушая устаревшую оболочку, взрывая постмодерн изнутри, появляется новый человек. Нет, это человек не нового общества. И не нового мира. Это человек человечества. Это то, чем он должен был стать. Это не популяция очередного гомункула извращенной культуры.
Это самобытная структура, сложная, переменчивая, и открытая для созидания.
Выйти из порочного круга безумия можно только разрубив его острием самокритики. Как вы думаете, кого надо рубить, рвать и крошить? Кто такой – порочный круг?
Это – вы. Мы. Я.

Письмо 18-е, написанное маркером на доске.

Это, наверное, отдает каким-то незрелым романтическим бредом. К примеру, я терпеть не могу алкоголь. Но когда я ем бисквит, то понимаю, что коньяком, который делает это лакомство весьма нежным и исключительно ароматным, можно не только напиваться до сизых чертей. Я чувствую наслаждение.
Сейчас я тоже чувствую наслаждение, но бисквит тут ни при чем. И точно так же, как алкоголь скрашивает приторность кекса, осознание длины и бессмысленности нашего пути разбавляет восторг от долгожданной встречи.
Если вам не посчастливилось любить того человека, что лежит с вами в одной постели – не задерживайте его. Если вы не лежите в постели из принципиальных соображений – будьте смелей, потому что вас не связывает по рукам и ногам стыд интимной связи.
Не будьте жестокими, никогда не верьте обещаниям тех, кого не любите. Любить в одну сторону невозможно, это самообман, триумф в пустоте. Не задерживайте тех, с кем вы случайно встретились. Не верьте в судьбу.
Уверяю вас, кому-то очень нужен тот человек, с которым вы так безуспешно долго томитесь во взаимных несоответствиях. Выжимаете друг из друга последние соки, культивируете отвращение к близости, зачем-то тыкаете друг в друга шпагами и бросаетесь камнями. Ведь вы не враги друг другу, вы просто случайно встретились.
А ведь кто-то будет любить того, кто по вашей милости сейчас несчастен. И они будут нужны друг другу так сильно, и когда встретятся, захотят изменить только одно – ни с кем не задерживаться до этой встречи.
Не будьте вы такими тщеславными и бессовестными. Всегда помните, что вас ждут. Вы ждете. Тот, кто с вами ждет. Тот, кто ждет вас, совсем не похож на того, кто ждет с вами. Будьте смелее. И все когда-нибудь встретятся.

Письмо 30-е, написанное в страхе или после него.

Вот скажи, как ты думаешь, что страшнее всего в жизни? Пауки? Собаки? Темнота? Старухи с гнилыми зубами? А может, измена? Неожиданность? Одиночество?
Все неверно.
Самое страшное в жизни – становиться лучше. До тех пор, естественно, пока не стал. Почему-то все делают вид, будто только этого шанса они и ждали. Всю жизнь, и это как-то особенно приятно – ломать весь мир, переиначивать себя в угоду идее, которая только после воплощения обретает свой истинный вид.
Да и, в сущности, что значит – лучше? Относительно чего? Совершенно понятно – относительно себя самого. Точнее – того состояния, в котором ты находился «до» того, как решил стать лучше.
Самая здесь неудобная штука и самая заковыристая деталь в том, что до самого конца ничерта не ясно, хороши эти перемены или дурны. Ведь эти решения человек принимает самостоятельно. Иногда, конечно, эту дорожку подсказывают обстоятельства. Но у человека, априори обладающего своим «Я», не остается выбора, если решение принято изнутри. Когда сам себе говоришь: в лицах, обстановке, в соответствующем тоне. Ни одно обстоятельство не обладает надобной харизмой, способной убедить человека меняться.
Может только сам человек.
И именно потому, что ни с какой точки этого пути не становится яснее, сколько осталось и к чему это приведет, становиться лучше – самый большой человеческий страх.

Письмо 32-е, забытое возле мусорки.

Пока я писал, я очень боялся, что могу не закончить. После каждого письма кровь шла из пальцев, она растекалась по словам, впитывалась в каждую букву.
Совершенно нет настроения писать о выводах. Или о том, чему я научился. Или о том, как тяжело и временами приятно было открывать то, из чего мне довелось состоять. Сейчас все кончилось.
Это первые минуты новой жизни. Все так неопределенно, но значительно проще делать выбор между началом и концом.
Так не хочется заканчивать.
Пожалуй, я эти письма лучше выброшу. Для меня их уже нет.
Наверное, через пару лет их станет меньше: разгрызут крысы, растягают сверчки, разнесут почтальоны.
По правде говоря, их несколько меньше, чем можно подумать. И если это – тридцать второе – то исключительно ради того, что остальные не могут быть сосчитаны. Считая, всегда множьте на два.
Конечно, в чем-то они заменили меня, а я поспешил от них избавиться.
Я очень надеюсь на то, что когда-нибудь другие, странные люди найдут их и перечитают вслух. Для себя. Перечитают все тридцать два письма.
Себе.
Категория: Мои файлы | Добавил: stogarov
Просмотров: 296 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
На сайте:
Форма входа
Категории раздела
Поиск
Наш опрос
Имеет ли смысл премия без материального эквивалента

Всего ответов: 125
Друзья Gufo

Банерная сеть "ГФ"
Друзья Gufo

Банерная сеть "ГФ"
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0