Суббота, 23.09.2017, 10:21
Приветствую Вас Гость | RSS

ЖИВАЯ ЛИТЕРАТУРА

Каталог файлов

Главная » Файлы » Мои файлы

Переводы Алексея Ткаченко-Гастева
02.05.2012, 23:08
Пьер Паоло Пазолини (1922 – 1975)

Жёлтый язык


О испанский, язык цикад,
твоя плоть не ведает тайн.
Ты — как эхо горячих стен
меж суровых горных хребтов.

Мёртвый отрок и мёртвый старик,
облачаясь в жёлтый наряд,
безотрадно твердят твой ритм
меж воспетых тобой хребтов.

О испанский, язык людей,
твой словарь живёт десять веков
в кружевных покрывалах дам,
в богохульных устах юнцов

Городской напев

Их щёки были нежными и свежими
и целовались они, быть может, впервые.
Со спины, когда они возвращались
в свой весёлый отряд, они казались взрослее
в куртках поверх светлых штанов. Их бедность
забывала о зимней стуже. Полусогнутые ноги,
потрёпанные воротники. Совсем как старшие братья,
уже неблагонадёжные граждане. Ещё несколько лет
им не будет цены – а что может унизить того,
кто не знает себе цены? Они делают это
так невероятно естественно, отдаваясь жизни,
а жизнь, в свою очередь, зовёт и призывает их.
Как они готовы!
И платят ей поцелуями, наслаждаясь новизной чувства.
Потом уходят, так же невозмутимо, как пришли.
А поскольку они уверены, что жизнь благосклонна к ним,
то дают друг другу искренние клятвы, рисуют заманчивое будущее
полное объятий и поцелуев. Кто совершит революцию –
если ей суждено когда-либо совершиться – как не они? Позовите их,
скажите им, они готовы, они едины, ведь они обнимаются и целуются
с общим запахом на щеках.
Да только победят не они с их верой в светлый мир.
Миру придётся пренебречь их верой.

Римский вечер

Куда вы трясётесь по улицам Рима
в троллейбусах и автобусах,
полных народа,
в заботах и суете,
как будто спеша встать к конвейеру,
от которого только что отошли другие?
Чуть только прошло время ужина,
и ветер веет разогретой семейной беспросветностью,
растворённой в сотнях кухонь,
в длинных, ярко освещённых улицах,
за которыми следят звёзды — они ещё ярче.
В буржуазных кварталах царит мир,
там — всеобщее благоволение,
в сущности, довольно злобное —
довольство, которым каждый стремится наполнить
всю свою жизнь, каждый её вечер.
Быть другим в мире,
который действительно полон вины —
не значит быть невинным.
Иди, спускайся в кривые, тёмные улочки,
ведущие к Правобережью — здесь,
неподвижный и спутанный, как клубок,
будто поднятый с илистого дна других эпох,
чтобы дарить радость тем, кто способен
украсть ещё один день у смерти и горя —
здесь лежит у твоих ног весь Рим.

Я выхожу напротив моста Гарибальди,
иду вдоль ограды, стуча рёбрами ладоней
по ветхому краю камня,
твёрдому в нежно излучаемом ночью тепле
под аркадой жарких платанов.
На противоположном берегу
сплющенные, свинцовые чердаки охряных зданий
заполняют вымытое дочиста небо,
как булыжники, выстроенные в ряд.
Гуляя по разбитым костяным тротуарам,
я вижу, а вернее — чую рядом с собой
одновременно радостный и спокойный,
испещрённый вечными звёздами и орущими окнами,
большой семейный квартал.
Жаркое, влажное лето
золотит его вонью,
она растёт под дождём и ветром с римских лугов,
рассыпаясь пылью по трамвайным путям и фасадам.

А как пахнет набережная
в облегающей её волне жара,
из себя самой создающей пространство —
от моста Субличио до Джаниколо!..
К вони примешивается угар жизни,
ничем не похожей на жизнь.
Нечистые следы древних пьянств,
стародавних оргий, следы ног брошенных мальчишек,
шагавших здесь — грязные следы присутствия человека,
заражённые людьми, обнаруживающие здесь —
тихо и яростно — их низкие, невинные радости,
их никчёмные концы.

Праздник закончился

Праздник закончился, Рим постепенно глохнет
ко всякой искренности, завершается вечер.
Мусор на ветру, возвращающиеся шаги,
голоса и свистки — они тоже глохнут
в огромных просторах ночи пустотой коридоров.
Настаёт перерыв на ужин.
Но вот хаос города застывает
на пустырях, среди сгустков света,
на проспектах, ограждённых стенами в мёртвом спокойствии —
ночь уже очень стара.
Она будто затоплена, как древняя гробница.
Хаос города стынет
в дорожной грязи. Потерянный на своём безнадёжном пути,
трудится велосипедист.
Захудалая песня отскакивает
от грязного, мокрого асфальта.
Потом вдоль набережной поплывут
ослепляющие венцы фонарей,
две-три звезды вынырнут из-за облаков.
На окраинах, от Монтеверде до Тестаччо,
стоит сырой утомлённый гул
голосов рабочих и моторов —
клейкая плёнка нашего мира
на обнажённом теле Вселенной.


***

Боже, что это за снежное покрывало
безмолвно пламенеет над горизонтом?
Это — заиндевевшая равнина в кровяных разводах —
там, от подножий гор
до слепых морщин на поверхности моря...
Это — кавалькада огней, погребённых в туманах,
делающая долину у Ветраллы
похожей на бухту Чирчео,
африканская топь с мертвенным запахом
апельсина... Занавес от зевак. Грязная
дымка скручена белёсыми жилами.
Горящие полосы,
пылающие узлы. Там, где гигантские
гребни Аппенин бросаются на небесные плотины,
на воздушные поляны и на морскую гладь,
там, словно арки или гнущиеся колосья
над чёрным зернистым морем,
возвышаются Каталония и Сардиния.
Века обжигают их грандиозным пожаром,
а они стоят у воды, которая, скользя мимо,
скорее грезит о них, чем отражает их.
Кажется, вокруг разбросаны
ещё горящие охапки дров,
а жар городских улиц
и хижины, поглощаемые огнём,
брошены умирать
на заоблачных равнинах над Лацио.
Но всё уже обращено в дым,
и ошеломлённый слух
посреди этой охваченной пожаром лужайки
ловит свежие детские возгласы.
Они разносятся меж конюшен,
заглушаемые ударами колокола,
от фермы к ферме,
мимо незапертых дверей,   
где уже смутно видна
словно подвешенная с небес
и горящая пламенем тоски Вия Салярия,
затерянная в общей неразберихе.
И вот её ярость, обесцвеченная,
будто обескровленная,
тайно сообщает свою тревогу всему вокруг.
И под розовой горящей пылью,
словно под эмпирейским покрывалом,
Рим, как птица, высиживает
свои недоступные взглядам кварталы.

День моей смерти


В каком-нибудь городе, в Удине или Триесте,
на бульваре с липами,
весной, когда деревья меняют цвет,
я упаду, мёртвый,
под жгучим солнцем,
высок и светловолос,
и закрою глаза,
оставляя небу его великолепие.

Под тёплой зеленью липы
я упаду в черноту
моей смерти, которая рассеет
эти липы и это солнце.
Прекрасные юноши
будут бежать в этом свете,
уже утраченном мной.
Они буду лететь прочь из школы,
по их лицам будут развеваться локоны.

Я буду ещё молодым,
на мне будет светлая рубашка,
а волосы будут падать
в горькую пыль.
Я буду ещё горячим,
и юноша, бегущий мимо
по нагретому лучами асфальту,
подаст мне руку,
поднимая в хрустальное лоно.

***


Без тебя я вновь возвращаюсь, как пьяный,
не способный остаться один, в тот вечер
где усталые тучи легко разгоняют
сомненья и тьму.
Сотни раз я уже так один оставался,
так я и живу, сотни раз вечерами
мне глаза застилала зелень равнины,
облака и под ними — горы.
Днём я один, в роковое безмолвие
заключён вечерами. А сейчас, будто пьяный,
возвращаюсь один, без тебя, в моём сердце
стоит беспросветная мгла.
Ты бывал от меня далеко сотни раз,
а потом стал далёк навсегда. Я не знаю,
как погасить в себе эту тоску:
я остаюсь один.

***


Целый день работаю, как монах,
а по ночам брожу, как уличный кот
в поисках любви... Нужно предложить
святой курии меня канонизировать.
В самом деле, я отвечаю на мистификации
с душевной кротостью. Слежу за линчеванием
глазами образа с киноэкрана.
Наблюдаю за собственным избиением
со спокойным мужеством учёного. Кажется,
я ненавижу, но при этом
я пишу строки, полные искренней любви.
Изучаю предательство, как плачевное явление,
как будто не я – его объект.
Мне жаль молодых фашистов,
а что касается старых, которых я считаю
худшим из проявлений зла, то им
я противостою лишь яростью рассудка.
Я бесстрастен, как видящая всё вокруг летящая птица,
что несёт в своём сердце,
поднимаясь в небо,
непрощающее знание.

Моей стране

Не арабский народ, не балканский народ,
не античный,
но живой европейский народ, кто же ты?..

Земля детей, земля воров, земля голодных,
правителей по милости крестьян,
и адвокатишек с немытыми ногами,
лоснящихся от бриолина в волосах,
и либеральных депутатов-ксенофобов,
отменных гадов, как и их дядья...
Казарма, семинария, всеобщий
нудистский пляж, большое казино!

Здесь миллионы маленьких буржуев,
подобно выводку молочных поросят,
пасутся и теснят своих собратьев
под невредимыми громадами дворцов,
в колониальной тесноте домишек,
обвивших, как церквушки, склоны скал.

Я знал, какою прежде ты бывала,
и потому сегодня тебя просто нет.
Я знал, каким умом ты обладала,
а вижу в твоих мыслях жалкий бред.

И только в силу своей римской веры
ты не считаешь своё зло таким уж злым,
а в этом и есть суть любого зла.

Так утони же в своем светлом море,
освободи от себя мир.


Триумф ночи


Нагромождение оранжевых руин,
окрашенное ночью в свежий тартар,
из пемзы невесомый бастион,
травой заросший, громоздится к небу.
Внизу, пустые, в жгучем лунном свете,
с истоптанной лужайкой и кустами,
стоят распахнутые Термы Каракаллы.
Всё испаряется, всё хрипнет и тускнеет
во взятых напрокат у Караваджо
колоннах пыли, среди магниевых вспышек
на хрупких веерах, что лунный диск
из радужного дыма вырезает.
 
Огромный небосвод роняет тени —
тяжёлой поступью спускаются клиенты.
Солдаты Пульи или ломбардийцы,
с Правобережья бойкие ребята —
по одиночке или в мелких бандах,
они становятся напротив женщин,
бессильных, выжженых, как сохнущие тряпки,
которые трясёт вечерний воздух.

А женщины краснеют и кричат,
как перепачканные дети, как старухи
невинные, как матери — кричат,
вонзая вопли в городское сердце,
зажатое трамвайными скребками,
с мерцающими узелками света.
Они на Каинов спускают лютых псов —
и затверделые от грязи панталоны
их прихотливый, презирающий галоп
по прихоти в движение приводит
на горках мусора среди свинцовых рос.  

***


Блуд – утешение для обездоленных.
Путана – королева, её трон
– развалина, её земля – клочок
дрянной лужайки, её скипетр –
из ярко-красной ткани ридикюль.
Орущая в ночи, свирепая и грязная,
как мать древнейшая, что защищает
свои владения и жизнь.

Вокруг неё ватагой сутенёры –
опухшие, надутые, с усами
аборигенов Бриндизи или славян –
как командиры, заключают сделки.
Во тьме их трёхгрошовые интриги
вершатся молча перемигиваньем глаз,
слова меняют свой порядок, мир
вращаясь тихо, замыкается на них
– на этих хищных замкнутых мерзавцах.

В отбросах мира зарождается сегодня
тот новый мир, в котором беззаконие
становится законом. Гордость в нём
своеобразна, честь считается бесчестьем.

Здесь есть и власть, и яростная знать,
рождённая в теснящихся лачугах,
в местах, лежащих вне границ,
где город, как иные полагают,
кончается, и где, однако,
вновь возникает вражеская жизнь –
и вырастает сотни тысяч раз,
мостами, лабиринтами и доками.
Здесь стройки прячутся за ширмой небоскрёбов,
что горизонты заслоняют целиком.

В продажной достижимости любви
отверженный вновь чувствует себя мужчиной,
он обретает в ней такую веру в жизнь,
что за собой влечёт
презренье к чьей-то жизни.

И юноши за ловлей приключений
уверены, что целый мир вокруг
трепещет от их плотских вожделений.

Вся вера их – один отказ от веры,
вся сила их – в отсутствии опоры.
Вся их надежда зиждется на том,
что жизнь с надеждой мнится им пустым трудом.


из «Религии моего времени»


Два дня горячки. Я уже не в силах

владеть собой, соприкасаясь с внешним миром,
хоть он и посвежел в тени горячих
октябрьских туч. И молодым, и сильным

я становлюсь, не замечая сам.
Взбираюсь по отвесным склонам улиц
вслед за двумя мальчишками. Они — вон там.

Невзрачны, без прикрас. И всё ж сверкают
их волосы счастливым бриллиантином,
украденным у старших братьев. Их штаны

убелены тысячелетними лучами
горячей Остии, потрёпаны в ветрах.
И всё-таки прекрасны их причёски –

они кроили их, мозоли позабыв,
рассчитанными взмахами расчёски,
и не сравним ни с чем в белёсых прядях чуб.

Из-за угла дворца они, прямые,
идут, устав от долгого подъёма,
и исчезают, спрятав пятки молодые

за угол нового дворца. Их жизнь
как будто никогда не начиналась.
И солнце, цвета неба, смотрит волком

и выливает в тёплый воздух сладость.
А воздух, пасмурный от туч, её уносит…
И вновь встаёт перед глазами всё, что было

в мой век: вот снова предо мною он,
рассвет таинственный Болоньи и Казарсы,
благоуханный, совершенный, как бутон.

Он поднимается в мерцающих лучах,
сквозя в униженных мальчишеских глазах,
из всех искусств знакомых лишь с искусством

теряться. Светел его лик на гобеленах…
Я в этой жизни не грешил уже давно:
я чист, как праведник в пустыне, но и это

уже мне не поможет, всё равно
дар плотских радостей бесплодный и нелепый
растаял в воздухе. Теперь я безупречен,

как тихий полоумный. Всё, что было
назначено мне строгою судьбой,
зияет безутешною дырой…

В ней утешение моё. Я наблюдаю
облокотясь о подоконник, как те двое
идут на фоне солнца. Как дитя,

я вечно плачу лишь о том, чего не знаю,
и не узнаю никогда. И в этом плаче
весь мир становится бесплотным ароматом.

Всё исчезает. Предо мной цветы полей —
весенние, названия которых
мне говорила мать. Дрожит их запах.

И сладостен мой плач, в нём невзначай
рождаются слова и краски. Недвижим
язык безумных голосов, знакомый с детства.

Правдивый, он всё также ясно различим.

с итальянского


У. Х. Оден (1907 – 1973)


Памяти Уильяма Йейтса


Он канул в прошлое среди зимы:
ручьи замёрзли, аэропорты опустели,
лица у статуй были обезображены снегом,
ртуть стыла во рту умиравшего дня.
Пусть все инструменты оркестра сойдутся в одном:
день его смерти был тёмным, ледяным днём.

А где-то, вдали от его болезни
волки бежали сквозь вечнозелёные дебри,
берег крестьянской реки не сковал ещё модный гранит.
В скорбных речах
смерть поэта не уживалась с его стихами.

Но для него этот день был последним в собственном теле —
день, потраченный на суету медсестёр и на слухи.
Все окраины его тела учинили мятеж,
координатные сети ума опустели,
тишина наступила в пригородах столицы,
ток его чувств иссяк: он стал уже тем, кем любим.

И сейчас он разбросан по сотням чужих городов,
отдан на откуп ему неизвестным пристрастьям.
Теперь его счастье упрятано в новом, дремучем лесу,
и там его судят по чужеземным законам.
Так слова мертвеца
преломляясь, меняют свой смысл в утробах живущих.

И всё же для шума и славы грядущего дня,
в котором толпа спекулянтов, как стадо, мычит на всё здание Биржи,
а у бедных есть все добродетели, к которым они привыкли,
и каждый, кто заперт в келье, уверен, что он — на воле,
несколько тысяч из нас вспомнят ушедший день,
как день, который принёс нам что-то иное.
Пусть все инструменты оркестра сойдутся в одном:
день его смерти был мрачным, холодным днём.


***

Грошовый томик вам расскажет всё:
отец порол его, и он бежал.
Он долго мыкался, и всё ж потом
для современников кумиром стал.
Как он боролся, странствовал, рыбачил,
как брал вершины, открывал моря,
и, как историки порой судачат,
любви подвержен был, как ты и я.

В зените славы он мечтал о той,
что, по словам биографов, была
домохозяйкой ловкой и простой:
в саду свистела, переделав все дела.
В ответ на письма вдохновенные порой
писала кратко. А потом их жгла.


***


Мы слышим – урожай гниёт в долине,
и у дороги видим мусорные горы.
По улицам потоком мчатся воды.
Мы, как матросы, брошены на остров.
Мы почитаем основавших этот город –
их слава отразилась в нашем горе.

В нём нет подобия их благостного горя,
что их в смятеньи привело на край долины.
Они мечтали о прогулках в дивный город,
и укрощали лошадей дорогой в горы,
в полях, где будто корабли искали остров.
Их зелень им напоминала воды.

Они осели у реки, и ночью воды
под окнами баюкали их горе.
Каждый, во сне, выдумывал свой остров,
где день, как юноша, плясал в долинах,
и круглый год благоухали горы.
Любовь невинную ещё не тронул город.

Рассвет вставал, вокруг – как прежде, город.
Чудес морских не открывали воды.
Сребром и златом их манили горы,
и голод был знакомым с детства горем.
Хоть деревенским жителям в долинах
один паломник рассказал про дальний остров.

Он говорил, что боги островные
прекрасной поступью вошли в наш город –
пора и нам покинуть ветхие долины
и с ними вместе по лимонным водам
уплыть. Под их крылом исчезнет горе –
тень, что на нашу жизнь бросали горы.

Одни, в сомненьях, удалились в горы,
пытаясь с их вершин увидеть остров.
Другие в страхе брали своё горе
с собой, переезжая в новый город.
Иных, беспечных, поглотили воды,
а кто-то, мучаясь, остался жить в долине.

Растает ли их горе? Или воды
размоют наши горы и долины,
когда, забыв про острова, достроим город?

с английского

Категория: Мои файлы | Добавил: stogarov
Просмотров: 492 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
На сайте:
Форма входа
Категории раздела
Поиск
Наш опрос
Имеет ли смысл премия без материального эквивалента

Всего ответов: 125
Друзья Gufo

Банерная сеть "ГФ"
Друзья Gufo

Банерная сеть "ГФ"
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0